Любава

История

Любава никогда не была сильной. Зато могла что-то делать целый день.

Мельница стояла ниже Богуславля, на самой Роси, и держал её отец. Семья не была богатой, но жила надёжно: зерно мололи почти круглый год, а во время жатвы у мельницы по нескольку дней ждали телеги из окрестных сёл. Любава носила мешки, следила за зерном, бегала в город за людьми или инструментом, проверяла воду выше по течению. Если отец посылал её утром, она возвращалась, получала следующее поручение и шла снова, почти не думая, сколько уже прошла. Ей нравилось само движение. Хуже всего были дни, когда мельница ломалась и все просто ждали мастера.

Пращу она впервые взяла в руки там же: птиц, которых привлекало зерно, обычно отгоняли криком или камнями, а один из работников показал ей, как сплести простую пращу из крепкой верёвки. Поначалу Любава не могла попасть даже в дерево. Братья смеялись, пока она не разбила глиняный горшок у дверей; после этого отец запретил ей упражняться у мельницы, и она просто отошла подальше. Вдоль Роси хватало камней, а за городом хватало места.

Праща стала ходить с ней всегда — по дороге к воде, на пастбища, в ожидании у дороги, — и со временем метнуть из неё стало для Любавы таким же естественным движением, как бросить камень рукой.

Пользоваться ею в бою она научилась гораздо позже и от чужого человека. У мельницы часто останавливались охранники купеческих обозов, и немолодая пращница по имени Ярина, несколько раз увидев, как Любава упражняется, первой объяснила ей, что меткость — лишь половина дела.

Ярина заставляла её делать всё наоборот, не так, как она привыкла. Метнула — отошла. Приготовила пращу. Метнула с другого места. Сместилась ещё раз. Поначалу Любава не понимала зачем: она попадала хуже, путалась в ногах и теряла время. Ярина объясняла, что неподвижного человека очень легко найти во второй раз — особенно если первый камень уже прилетел в кого-то из врагов. Хороший пращник, по её мнению, должен заставлять врага каждый раз заново решать, где он стоит.

Мысль ей понравилась. Любава стала выбирать несколько мест вдоль берега и переходить между ними, училась готовить пращу на ходу, искала камни заранее, запоминала, куда отступит после следующего броска. Именно тогда её выносливость впервые стала боевым преимуществом: метнуть камень сильнее крупного мужчины она не могла и не всегда попадала лучше опытного пращника, зато после двадцатого броска двигалась почти так же быстро, как после первого.

Первый настоящий бой она увидела в девятнадцать, когда несколько вооружённых людей напали на телеги, ждавшие у мельницы. Любава могла остаться внутри. Не осталась. Она метала из-за сложенных брёвен, пока один из нападавших её не заметил, тогда вспомнила Ярину и отошла: следующий камень бросила с другой стороны телеги, потом с берега, потом снова ближе к мельнице.

Позже она почти не помнила, в кого попала. Зато хорошо помнила стрелу, вонзившуюся в брёвна как раз там, где она стояла несколько мгновений назад. Любава долго на неё смотрела — не потому, что испугалась, а потому, что впервые очень ясно поняла разницу между хорошей позицией и позицией, которая была хорошей мгновение назад.

После этого она начала ходить с обозами: сперва в соседние поселения, потом в Киев, потом на несколько дней дальше вдоль торговых путей. Отцу это не нравилось, но он видел, что удержать её у мельницы всё равно не выйдет. Воинской славы Любава никогда не хотела — ей просто нравилась работа, в которой нужно всё время смотреть по сторонам и не ждать, пока опасность придёт сама.

Меч появился после первой большой ошибки. При нападении на обоз она слишком долго следила за людьми перед собой и не заметила мужчину, который обошёл телеги сбоку; он оказался рядом раньше, чем она успела приготовить камень, а у неё был только нож. Любава отступала между телегами, пока другой охранник не перехватил нападавшего. После боя он сказал ей, что в следующий раз может не успеть.

Меч она купила в первом же большом городе и несколько месяцев честно пыталась научиться им биться, а потом поняла, что хорошей мечницей не станет: стоять так близко, чтобы противник мог достать тебя тем же движением, каким ты достаёшь его, казалось ей плохим обменом. Защищаться она всё же научилась — отбить удар, сделать выпад, заставить противника остановиться на миг. Но цель у меча для неё всегда одна: выиграть достаточно времени, чтобы снова увеличить расстояние. Она никогда не говорит, что хорошо им владеет. Говорит, что умеет вовремя остановиться.

В бою она почти никогда не стоит на месте после броска — даже если враг далеко, даже если никто ещё не смотрит в её сторону. Движение после атаки давно перестало быть решением; это привычка. Любава всё время старается оставлять между собой и ближайшим противником достаточно простора, чтобы был выбор: ещё один бросок, шаг в сторону, отход, обход, другая цель. Мест, где такого выбора нет, она не любит — узких проходов, углов, плотного строя, стен за спиной. И особенно не любит людей, которые говорят, что отсюда некуда отступать. По её мнению, если это действительно так, кто-то уже ошибся раньше.

Лёгкая броня у неё по той же логике. Камня или стрелы, прилетевших издалека, Любава не увидит и не избежит — от них нужен хоть какой-то слой. Даром он не даётся: каждый шаг под железом стоит больше сил, и на эту надбавку она согласна. Дальше обмен становится невыгодным: снаряжение плотнее отнимает часть способности уклоняться, а самое тяжёлое ещё и делает каждую смену позиции дороже. Любава же строит весь бой на том, чтобы удара не было вообще: сойти с линии, разорвать расстояние, оказаться не там, куда целились. Броня, которая отнимает у неё именно это, защищает не её, а того, кто до неё доберётся.

Потому ей трудно понять Предславу. Они несколько раз стояли в одной линии, и Любава каждый раз удивлялась заново: Предслава может сознательно занять место, с которого не собирается уходить, и чувствовать себя там совершенно спокойно. Предслава в ответ говорит, что человек не всегда вправе выбирать дистанцию. Любава соглашается — а потом всё равно проверяет, есть ли позади свободное место.

С Янкой наоборот. То самое расстояние, которое Любава так старательно создаёт, Янка преодолевает по доброй воле, и Любава каждый раз думает, что это кончится плохо. Иногда так и случается. Гораздо чаще Янка возвращается целой и очень довольной собой, и это раздражает Любаву ещё сильнее.

В быту она спокойнее, чем кажется в бою: не шумная, больших компаний не любит, может долго слушать чужой разговор, почти не вмешиваясь. Зато ей трудно сидеть без движения, и лучше всего она думает на ходу — если нужно принять трудное решение, почти всегда находит причину куда-нибудь пойти. За пращой ухаживает очень тщательно, меняет истёртые верёвки ещё до того, как они начнут рваться, и носит с собой несколько особенно удачных камней куда дольше, чем в этом есть практический смысл.

Свою самую большую ошибку она совершила уже после нескольких лет службы. Небольшой отряд вёл людей через лесистый участок дороги, и на них напали внезапно, сразу с двух сторон. Охранница, с которой Любава прослужила почти год, оказалась отрезанной от остальных. Любава её видела. Могла попытаться приблизиться. Не попыталась — осталась на расстоянии и продолжала метать камни в людей вокруг неё. Один удар попал. Второй прошёл мимо. Потом стало поздно.

После боя она много раз убеждала себя, что сближение ничего бы не изменило. Возможно, погибли бы обе. Возможно, она только помешала бы другим. Возможно, её решение было правильным. Хуже всего то, что всё это может быть правдой одновременно.

С тех пор Любава не любит, когда осторожность путают с трусостью. Но ещё сильнее её раздражает, когда кто-то называет осторожностью любое решение, позволившее ему самому уцелеть. Потому что теперь она знает, как легко объяснить себе дистанцию после того, как уже решил её не сокращать.

Осенью ей передали из дома, что отец болеет. В тот же вечер Любава пересчитала дни пути, выбрала обоз, с которым пойдёт, и сказала об этом двоим. Обоз ушёл без неё. Следующий она выбирала так же тщательно. Ещё один шаг назад, ещё немного времени, ещё одна позиция, откуда видно лучше, — в бою это спасает ей жизнь.

Ярина дожила до седин и умерла в собственной постели. Любава вспоминает об этом каждый раз, когда кто-то называет её манеру боя трусостью. И ни разу не сказала вслух, что не возвращалась на мельницу уже третий год, хотя пути туда четыре дня.