Зоряна

История

Зоряна отказалась от хорошего брака, и именно с этого началось всё остальное.

Жених не был ни жестоким, ни бедным. С практической точки зрения брак был выгоден, и как раз это делало её отказ особенно непонятным для семьи. Побега ночью не было, как не было и ссоры с отцом: Зоряна просто сказала при всех, что не собирается прожить всю жизнь в чужом дворе лишь потому, что это разумное решение для всех остальных. Ей было двадцать три.

Русанив стоял в дне пути от Киева, у дороги на Переяслав, и семья Зоряны была в нём из тех, к кому шли занимать, а не из тех, кто занимал. У отца было несколько наделов, кони и скот; к знати они не принадлежали, зато жили куда лучше соседей. Зоряна была младшим ребёнком и единственной дочерью, и пока трое братьев работали с отцом в поле, ей чаще поручали скотину — а это означало целый день вдали от дома, за перегоном овец между пастбищами.

Именно тогда она научилась обращаться с пращой. Сперва это была детская забава, потом обычный рабочий инструмент: камнем можно отогнать собаку, напугать лисицу, сбить птицу или заставить чужого коня свернуть в сторону, не приближаясь к нему. Зоряна быстро научилась попадать лучше братьев. И ещё быстрее поняла, что им это не нравится.

Меч появился гораздо позже. Одна из охранниц купеческих обозов по имени Ждана несколько раз в год ночевала у них во дворе; увидев, как Зоряна упражняется деревянной палкой против брата, она забавы ради показала ей несколько простых движений. В следующий раз Зоряна попросила показать ещё. Так продолжалось несколько лет.

Делать из неё настоящую мечницу Ждана не бралась — показывала то, что считала полезным для человека, который однажды может оказаться в опасности: как держать дистанцию, как читать положение плеч и ног, когда отступать, а когда самой сокращать расстояние. Больше всего Зоряне понравилось не владение мечом, а мысль, что разные противники требуют разных ответов. Против более сильного не нужно доказывать, что ты сильнее. Против более быстрого — не обязательно бегать быстрее. Надо найти то, что противнику делать неудобно. Эта мысль осталась с ней гораздо дольше любого отдельного приёма.

Семья её занятий не одобряла, но и не запрещала: отец был уверен, что со временем это пройдёт. Не прошло.

После отказа от брака она впервые по-настоящему ушла из дома. Сперва пристала к обозу, шедшему в Киев, — не нанятой охранницей, а просто помощницей. В Киеве провела больше года, работала при дворе купца, несколько месяцев помогала в корчме, потом снова ушла с обозами. Тогда же впервые увидела настоящий бой: на дороге обоз атаковали грабители, один из охранников погиб почти сразу, и Зоряна сперва бросала камни из-за колеса, а когда нападавший подошёл слишком близко, взяла меч погибшего. Позже она почти не могла вспомнить, что именно делала. Но меч оставила себе.

В следующие годы она постепенно перешла от случайных заработков к постоянному сопровождению обозов, и именно там сложилась её манера боя. Преимущество у неё было одно, зато редкое: Зоряна очень быстро понимала, каким боем драться не стоит.

Если перед ней стрелок, она сокращает расстояние и заставляет его взяться за оружие, которым тот владеет хуже. Если противник сильнее в рукопашной, делает обратное: отходит, достаёт пращу и заставляет двигаться уже его. Если враг занял выгодное место, она не обязательно пытается выбить его оттуда — иногда проще уйти туда, где его преимущество ничего не значит. Средний щит она взяла по той же логике. Тяжёлый надёжнее прикрыл бы сближение — самую опасную для неё часть боя, — зато дальше каждый её замах шёл бы тяжелее. А рывок она делает как раз ради того, что начинается после него. Зоряна отдаёт часть защиты за свободу продолжать бой по-своему.

Брони у неё нет, и это давно уже не вопрос денег. Сперва и правда нечем было платить: Зоряна начинала помощницей при обозе, а не нанятой охранницей, и железа ей никто не выдавал. Потом деньги появились, а желание — нет. Всё остальное в её снаряжении можно сменить посреди боя: меч отложить, пращу достать, щит опустить, место покинуть. Броню нельзя — её надевают утром и живут с ней весь день, и она заранее решает, какой у тебя будет бой. Однажды Зоряне достался хороший доспех почти даром. Она проносила его две недели и продала, объяснив коротко: в броне она дважды осталась там, откуда раньше ушла бы.

Противоречия в этом она не видит. Меч и праща для неё не два разных ремесла, между которыми надо выбирать, а два инструмента: если один сейчас неудобен, надо взять другой. Поэтому ей трудно понять людей, которые слишком гордятся тем, как именно они воюют. Она может уважать хорошего мечника, хорошего лучника, сильного щитоносца — но не понимает, зачем человек продолжает делать то, что у него выходит лучше всего, если именно сейчас это невыгодно.

За годы работы с обозами Зоряна побывала на разных дорогах, в нескольких городах и в десятках небольших поселений. Одни отряды оставляла после одного похода, с другими проводила месяцы, а однажды почти два года ходила с одной и той же группой купцов между Киевом, Переяславом и Чернигивом — и именно тогда впервые почувствовала, что может называть себя не случайной помощницей при обозе, а настоящей охранницей. Её знали как человека, у которого нет одной очевидной специализации, зато почти всегда находится способ быть полезной. Иногда её задача состояла не в том, чтобы нанести больше всего урона, а просто быстро оказаться там, где несколько минут назад никого не было. Именно это нравилось ей больше всего.

В бою она почти постоянно движется. Не обязательно далеко: иногда хватает одного шага, чтобы изменился угол атаки; двух — чтобы противник потерял удобную цель; нескольких — чтобы стрелок, который минуту назад чувствовал себя в безопасности, вдруг увидел перед собой меч. Позицию она не воспринимает как место, которое надо удержать. Хорошая позиция для Зоряны — место, полезное сейчас; через минуту таким может быть совсем другое.

С Любавой они, казалось бы, похожи: обе много двигаются, обе не привязываются к одному месту. Причина разная, и Зоряна поняла это не сразу. Любава движется, чтобы враг не создал против неё выгодной атаки. Зоряна движется, чтобы самой найти более выгодную. Одна уходит от опасности, другая идёт к возможности, и в плохой день это выглядит совершенно одинаково.

Недисциплинированной это её не делает. Если есть приказ удерживать ворота, Зоряна будет удерживать ворота. Но если приказ звучит как «не пропусти врага», она вовсе не считает, что для этого непременно надо стоять на одном месте до конца боя.

Одну зиму она провела в отряде, где старшим стрелком был немолодой мужчина по имени Радован. Перед каждым выходом он хотел знать, что делать, если лёд не выдержит, если проводник соврёт, если второй отряд не успеет. Зоряну это утомляло: большинство этих бед либо не случится вовсе, либо будет иметь собственный выход тогда, когда случится. Радован ответил, что выход готовят заранее, а не находят. Тогда она засмеялась. Теперь, уходя с места, которое кто-то считал частью плана, Зоряна иногда успевает подумать, не оставляет ли после себя просто пустое место, — и думает об этом уже на бегу, как и прежде.

Менее подвижной это её не сделало. Лишь чуть менее беспечной.

В быту Зоряна общительна и легко чувствует себя среди незнакомцев. Любит расспрашивать людей о местах, где ещё не бывала, интересуется торговыми путями, городами и чужими обычаями; может часами слушать рассказ о городе, которого никогда не видела, а на следующее утро уже спрашивать, сколько дней туда идти. К новому месту приспосабливается быстро: находит, где купить еду, кто знает здешнюю дорогу, к кому лучше не обращаться и когда стоит уйти дальше. За почти десять лет самостоятельной жизни она научилась входить в новую среду так легко, что иногда сама не замечает, насколько это непривычно для других.

О собственной семье Зоряна говорит гораздо реже — не потому, что стыдится. Наоборот. Она прекрасно знает, что могла бы вернуться: отец уже, скорее всего, не сердился бы так сильно, братья всё равно подтрунивали бы, мать плакала бы, но двери для неё не закрыты. За эти годы она несколько раз приезжала домой, сперва ненадолго, потом оставалась дольше. Возвращение она больше не считает поражением. Остаться навсегда всё равно не может: сама возможность уйти до сих пор значит для неё слишком много.

Вещи у неё всегда собраны. Не потому, что она ждёт нападения, — просто так спокойнее; когда разговор доходит до «останешься или уйдёшь», Зоряна уже полдня как собрана и замечает это последней. В бою тот же дар часто спасает ей жизнь: если один способ не работает, она пробует другой; если позиция стала плохой, меняет её; если враг получил преимущество, ищет место, где это преимущество исчезнет. За пределами боя тот же подход работает куда хуже. Неприятную работу можно сменить. Плохой найм — бросить. Неудобное место — покинуть. Когда-то Зоряна так же легко добавляла в этот список людей.

Теперь уже не настолько. За годы дороги она несколько раз поняла, что некоторые вещи становятся тяжёлыми не потому, что перестали быть правильными. Она до сих пор уверена, что человек не должен позволять обстоятельствам или чужим решениям определять всю его жизнь, — просто теперь знает, сколько это убеждение стоит. Её двери до сих пор открыты, а у большинства людей, с которыми она делит огонь, дома нет вовсе. Об этом Зоряна старается не говорить вслух.